"Коричневый квадрат": какую необычную историю может рассказать один кусочек металла?

- Ты не поверишь, но всех шестерых персонажей, и мальчиков тоже, он слепил с меня! - поразила меня неожиданным признанием Наташа, моя давняя подруга.

Мы знакомы уже более полувека, и для меня она по-прежнему та самая бойкая и умная девчонка, которая училась на год старше меня в музыкальной школе. Мы вместе пели в хоре, участвовали в постановках оперного театра… Но ни я, ни кто-либо из ее одноклассниц даже не догадывались, что в 1975 году ее сочинение об отце, участвовавшем в освобождении Будапешта, одержало победу на конкурсе в Венгрии. Сама Наташа узнала об этом лишь спустя год, когда ее рассказ появился не только в венгерских журналах, но и в московском "Ровеснике".

- Только тогда наш завуч Константин Семенович вручил мне приглашение от венгерских организаторов и целую стопку писем с благодарностями, - Наташа вздохнула и протянула мне увесистый конверт.
^{Гвардии младший сержант Николай Кондратьев. 1944 год}

"Я читала, что твой отец болен, он был ранен на войне, - писала двенадцатилетняя Беатрикс Сабо из города Дьёр. - Мне очень жаль. Я прошу тебя, люби его очень, потому что он настоящий советский герой. Я и моя семья желаем ему скорейшего выздоровления".

В ее сочувственных словах, в ее старании правильно изъясняться по-русски было столько искренности, что некоторая неловкость фраз вызывала лишь теплую улыбку.

Наталья встала из-за стола. Из ящика она извлекла маленькую шкатулку, а из нее - коричневый ржавый осколок немецкой мины. Его размеры где-то два на полтора сантиметра, края неровные и острые. Одна из сторон почти квадратная.

- Гляди, "сувенир" от Гитлера, - произнесла она, цитируя слова папиного хирурга. - А сам отец предпочитал другое выражение - "коричневый квадрат". Это было ироничное упоминание "Черного квадрата" Малевича, который, как считалось, ознаменовал конец искусства. Но искусство выжило! Как и мой папа, которого врачи в эвакогоспитале считали безнадежным.
^{Квартира Натальи Кондратьевой больше похожа на музей. И один из главных "экспонатов" - фронтовой мольберт отца}

Этот осколок полгода находился в ноге девятнадцатилетнего младшего сержанта Николая Кондратьева. Подробности он изложил в своих автобиографических "Письмах к другу". Кондратьев, очевидно, собирался их опубликовать, но по какой-то причине передумал. На обложке стояла дата: 1984-1985 годы. События же, описанные в письмах, охватывали чуть более сорока лет: от юной мужалости, как сам скульптор называл этот период, до появления седины.

"Сам отец предпочитал другое выражение - „коричневый «квадрат»".

В январе 1943 года, когда Николаю было всего семнадцать, он, как и многие его одноклассники из Баевской средней школы на Алтае, получил повестку о добровольном наборе в летное училище. "Счастье плескалось через край на наших сердцах, - вспоминает он. - Вся мужская часть народа не могла и мыслить о том, чтобы не считать себя в рядах солдат, бойцов Красной Армии. Чуть моложе, немного старше, - ну и что? А вдруг кончится война, разобьют фашистского гада без меня? Нет, нет и нет!".

Однако радость оказалась недолгой. Медицинская комиссия не допустила Кондратьева к обучению. В глубокой обиде и слезах он отправился домой пешком. Путь от Славгорода до Баево, составлявший 200 километров, пролегал через промерзшую до самых звезд Кулундинскую долину. Так завершилось его первое в жизни путешествие в небольшой город.
^{Переправа войск 3-го Украинского фронта на паромах через Дунай. 1944 год}

Вернувшись за школьную парту, он не успел сдать выпускные экзамены, как пришла новая повестка - на этот раз в Рубцовское пехотное офицерское училище. Офицер? Казалось, это было последнее, чего он хотел. Офицерские погоны только в январе 1943-го стали частью армейской жизни. Среди курсантов ходили слухи, что их готовят для парадов, тогда как сами парни жаждали попасть на фронт. Они бунтовали, требовали отправки на передовую и в итоге добились своего.

На пути к передовой, в Полтаве, их подразделение направили на пополнение 1-го гвардейского ордена Ленина мехкорпуса, ранее известного как 100-я дивизия генерал-лейтенанта Руссиянова. Это соединение, сильно пострадавшее в боях под Минском, оставалось на территории Украины до ноября 1944 года. Затем по тревоге корпус погрузили в эшелоны и отправили в Европу, в путь, который продлился около двух недель. Последовала быстрая выгрузка и форсирование Дуная. "Впечатление, будто паром движется не вперед, а назад, - делился воспоминаниями Николай Кондратьев. - Небо черное, напряженное. Где-то в стороне зарево, непрерывный гул (Будапешт горит и грохочет). Там окружены 13 дивизий немцев. Волны Дуная черные, бугристые. На пароме техника, солдаты. Все готовы к любой неожиданности: к стрельбе по самолетам в небе, по целям на берегу".

Не всем удалось добраться до места назначения - Бичке-Барачки, расположенного в 22 километрах к западу от Будапешта. "Линии фронта как таковой не существовало, - говорил Николай Иванович. - То одна группа немцев вырывалась из окружения, то другая. Мы тут же отправлялись на машинах, причем все передвижения совершались по ночам. Были перестрелки, налеты, а днем, находясь в открытых окопах, мы постоянно были начеку, чтобы не пропустить внезапное появление вражеских танков с любой стороны. Казалось, что они могут свалиться прямо с неба. Первое впечатление было: неужели это и есть война?".
^{"Автопортрет". Николай Кондратьев в Минском областном госпитале инвалидов Великой Отечественной войны. Из серии "Без ретуши", 1980-е годы}

Впереди Кондратьева ждало самое главное испытание. В ночь на 25 января 1945 года десяток автоматчиков, среди которых был и он, отправились в пригород Будапешта. Уже в пути их едва не настиг минометный обстрел: взрывы раздавались то впереди, то позади. Чудом им удалось припарковаться у старинного особняка, и по команде "Вперед!" они бросились к руинам, где укрепились фашисты.

"Вдруг взлетела ракета, другая, - вспоминал Николай Иванович, - нас заметили. Начался беспорядочный, нервозный обстрел из минометов. Только быстрые броски и маневр мог спасти от гибели, и мы бежали вперед". Немцы обрушили на них шквальный огонь из всего имевшегося у них оружия. Старшина скомандовал: "Отходить!" Но тут душераздирающе завыли мины. "Я не успеваю до взрыва лечь, и кто-то с силой толкает и придавливает к земле. Надо вставать, но кто-то опять силой держит меня на земле… Меня подхватывают и волокут из обстрела. Кажется, вырвались".

Но какой ценой! Состояние тяжелораненого Кондратьева ухудшалось с каждой минутой. Бинты, наспех нарезанные из венгерских гардин, быстро закончились, а кровь все продолжала течь. Николая положили на носилки, погрузили в машину и попытались доставить хоть в какой-то медсанбат. Наконец, в одной из палаток его положили на операционный стол…

В ту ночь ему провели две операции. Третью, из-за безнадежности его положения, делать не стали и даже не отметили в истории болезни, что осколок остался внутри. Но Кондратьев выжил.
^{С фронтовым другом. 1944 год}

Шесть долгих месяцев осколок оставался в его ноге. Извлекли "коричневый квадрат" в станице Усть-Лабинской Краснодарского края. Туда младшего сержанта эвакуировали из венгерского Кечкемета. Именно там он и встретил День Победы. А к ноябрю 1945 года уже прибыл домой, в родное Баево, и вручил матери на память тот самый злополучный осколок. "Было еще два, помельче, - рассказывал он полвека спустя в газетном интервью, - но хирург сохранил и вручил мне самый большой".

Забрал обратно осколок вместе с гвардейским значком лишь в 1988 году. К тому времени мамы уже не было на свете, а его собственная жизнь прошла зодиакальный путь по многим городам Советского Союза. Пришлось ему пожить и в Харькове, где он пытался учиться в топографической школе, но был комиссован как имеющий три ранения. И в Камне-на-Оби, где мимоходом и абсолютно бесплатно получил первые профессиональные уроки живописи. Затем Николай Кондратьев окончил Симферопольское (ныне Крымское) художественное училище имени Н.С. Самокиша и Ленинградскую академию художеств имени И.Е. Репина. Распределился в Челябинск.

И лишь в 1970 году вместе с семьей переехал в Беларусь, сначала в Дзержинск, затем в Минск. "Правильное было решение, - резюмировал он в «Письме к другу». - Переезд в Белоруссию - это новый импульс, вспышка и не на мгновенье. Этот переезд на новое место жительства не только факт бытейский. В этом выражение уже осознанного, вымученного, перенесенного, пережитого и так необходимого для творчества, для жизни. Случись по-другому, значит, было бы не нормально, а ведь могло быть по-другому".
^{"Коричневый квадрат" и справки о ранениях}

Целый вечер мы с Натальей сидим среди гор графических работ ее отца. Перебираем их, вспоминаем и не можем сдержать слез.

- Папа трудился в мастерской день и ночь, - говорит Наталья, ее голос полон ностальгии. - Если другие художники выставляли одну-две работы, он всегда приносил пять или семь. Война была главной темой его творчества.

В работах Кондратьева отражалась неизбывная боль - как душевная, так и физическая. Осколки, оставшиеся в ноге, напоминали о себе до конца жизни, вызывая тяжелые обострения.

"Война была главной темой его творчества".

Особую боль он вложил в серию графических работ под названием "Без ретуши". Это портреты фронтовиков, которые в 1980-90-х годах проходили лечение в Минском областном клиническом госпитале инвалидов войны. Среди них был и он сам - распластанный под одеялом, страдающий.

Но его главное творение о войне - мемориальный комплекс "Павших ждут вечно" в агрогородке Доры Воложинского района. За более чем тридцать лет работы в Беларуси Кондратьев создал множество мемориалов, но этот - особенный. Он наполнен глубокими чувствами и мастерством исполнения.
^{Самая дорогая награда - медаль "За отвагу", которая нашла Николая Кондратьева в госпитале}

Считается, что замысел возник благодаря Ивану Васильевичу Мальцу, заслуженному учителю БССР и одному из лидеров комсомольско-коммунистического подполья в Западной Беларуси. В прошлом узник Березы-Картузской, с конца 1960-х он возглавлял Новоселковскую школу близ Дзержинска и завязал дружбу со скульптором, когда тот жил в тех краях. Именно Малец поведал Кондратьеву о деревне Бармуты Березовского района, известной в народе как вдовий хутор. Посетив это место, мастер был глубоко тронут горем вдов и матерей, что и отразил в своей деревянной станковой композиции, ныне экспонирующейся в Белорусском государственном музее Великой Отечественной войны.

- Липа - самое теплое дерево, - объясняет Наталья. - Но станковая композиция в человеческий рост не может передать ни величие, ни масштаб женского подвига. Необходим был монумент из бронзы.

Малец также упомянул, что в деревне Доры планируют увековечить память о местных жителях, погибших в сожженной церкви.
^{Слева: в мастерской, конец 1950-х годов. Справа: с супругами Малец, начало 1970-х годов}

…Тот трагический день, 23 июля 1943 года, до сих пор живет в памяти этих мест, хотя очевидцев тех событий уже не осталось. "Зазвонили колокола в церкви. Немцы побежали в конец деревни. Другие стали ломиться в двери, потому что женщины не успевали поднять спящих детей. Когда ворвались в помещение, они стали выгонять всех: стариков, детей. Гнали в церковь. Я там была. Образов в церкви было много. Святые глядели на нас своими глазами. Я не понимала, что нас собираются убивать", - вспоминала Евдокия Гришель, урожденная Новик.

В тот страшный день, когда немецкие каратели и полицаи проводили операцию "Герман", тринадцатилетней девочке удалось избежать гибели. Ее братья, сестра и бабушка вместе с сотнями односельчан погибли в огне. В тот же день были уничтожены жители деревень Слобода, Среднее Село, Нелюбы и других окрестных поселений.

- Память о погибших начали увековечивать еще в 1950-х годах, - делится Анна Усова, бывшая учительница Дорской средней школы, краевед и экскурсовод. - Тогда установили гипсовую скульптуру "Скорбящая мать". Подобные памятники были распространены в Воложинском районе и по всей Беларуси.

Однако этого оказалось мало. В конце 1980-х годов колхоз "Красное знамя" (ныне ОАО "АгроДоры"), будучи одним из ведущих хозяйств Беларуси, смог позволить себе создание собственного мемориала. Для этой цели были приглашены архитекторы Станислав Федченко и Ольга Ладыгина, племянница народной артистки СССР Ларисы Александровской.
^{Скульптурная композиция "Павших ждут вечно" в агрогородке Доры Воложинского района}

За скульптурную часть взялся Николай Кондратьев, и результат превзошел все ожидания. Его скорбные образы вдов стали олицетворением дорской трагедии. Четырехметровые бронзовые фигуры, стоящие босыми ногами прямо на траве, а не на постаменте, словно воплотили в себе образы и мадонн, и обычных женщин одновременно.

Торжественное открытие мемориала произошло 3 августа 1991 года. Анна Усова в тот год только начала свою педагогическую деятельность.

- Я присутствовала на церемонии, но не могу точно сказать, был ли там Кондратьев, - рассказывает она. - Все внимание было приковано к митрополиту Филарету. Он затмил всех, включая первого секретаря ЦК КПБ Анатолия Малофеева. А вот на следующий год я уже познакомилась с Николаем Ивановичем и у нас состоялся короткий разговор. Меня поразила его невероятная скромность и проницательный взгляд. Казалось, он видел меня насквозь.

Созданная Кондратьевым скульптурная композиция затмила все, что было сделано ранее. Это пронзительная история, рассказанная без единого слова, но понятная каждому. Она заставляет остановиться, задуматься о ценности жизни. Это место, где мы можем отдать дань уважения павшим, но главное - унести с собой осознание того, как важно беречь мир и помнить уроки истории, чтобы подобное никогда не повторилось.
^{Наталья Кондратьева бережно хранит множество отцовских скульптур и рисунков о войне}

Наталья признается, что война впервые открылась ей через страдания отца. Именно тогда, по ее словам, пробудилась ее душа. Ей было около пяти лет, когда, гуляя с отцом за руку, она начала передразнивать его хромоту. Мать, возмущенная, воскликнула: "Что ты делаешь! Папа был на войне, его ранило, он хромает, ему больно идти…". Это был редкий случай, когда мать повысила на нее голос. С того момента мама начала постепенно рассказывать Наталье о войне. Но отец неохотно делился воспоминаниями о боях.

"Меня поразила его невероятная скромность и проницательный взгляд".

С тех пор война для Натальи стала чем-то глубоко личным, а отцовское мужество - источником силы. Она считает, что без внутренней опоры, которую дал ей отец, ее душа не смогла бы выдержать выпавшие на ее долю испытания. В моменты трудностей и боли она доставала футляр с осколком и смотрела на него. Если этот "коричневый квадрат" не смог убить ее дорогого папу, то и она обязательно справится.

Так было и тогда, когда в разгар перестройки ее любимый муж уехал в Америку, а она осталась.

- Зачем мне было уезжать? - усмехается Наталья. - Все мое было здесь, в Беларуси. Родители, квартира, город, где прошла моя юность. Любимая работа, ради которой я училась пятнадцать лет.
После окончания консерватории Наталью направили работать концертмейстером в Минское хореографическое училище. Там ее любовь к музыке и балету слилась воедино. Спустя несколько лет к этим увлечениям добавилась художественная гимнастика, а затем и шитье. "Тра-та-та, так-так, та-та. Тра-та… шпулька, иголка, нитка…" - так звучала ее работа. Но теперь она шила не для себя, а для национальной сборной. В команде она была не только пианисткой, но и внештатным костюмером. Созданные ею оригинальные костюмы для белорусских граций были известны далеко за пределами страны.

- Неужели я должна была променять все это непонятно на что? - недоумевает Наталья, пожимая плечами. - Родину, родителей, любимый город, любимое дело…

Ее бывший муж Игорь теперь горько жалеет, что оставил жену, сына и оркестр Финберга ради призрачного счастья. Но изменить ничего нельзя.

Наталья же осталась в Беларуси. Она пережила все трудности начала 1990-х. А когда жизнь начала налаживаться, обрушилась новая, гораздо более страшная беда.

- Мама работала офтальмологом в студенческой поликлинике, - делится моя собеседница. - Это совсем рядом с домом, нужно было только перейти дорогу. И вот на этой самой дороге, буквально под окнами поликлиники, ее сбила машина. Папа был в мастерской, как обычно. Ему позвонили, но он никак не мог осознать произошедшее.
Почти полвека родители прожили вместе в любви и согласии. Их встреча произошла в 1955 году в Сочи. Он, начинающий скульптор из простой крестьянской семьи, проходил там лечение в санатории имени Сталина. Она же, рафинированная интеллигентка, племянница известного польского драматурга Тадеуша Павликовского, гостила у сестры после окончания Саратовского мединститута. "Случилось так, что я и Виолетта любили сидеть на одной и той же скамейке под тенью кипарисов и пальм, - вспоминал Кондратьев в "Письме другу". - Разгоревшийся спор при встрече "Кто же больше имеет прав на эту скамью?" окончился впоследствии, правда в письмах, объяснением в любви, затем сговором, затем скромной свадьбой в деревне Башмакове Пензенской губернии, где она уже в 1956 году работала глазным врачом".

И вот теперь его Виолетта лежала распластанная, загипсованная на больничной койке. Травматологи собрали ее буквально из кусочков. Муж заказал для нее специальную кровать с рычагами, где она могла разрабатывать развороченные суставы. Любовь сотворила чудо: Виолетта Борисовна вновь вышла на работу.

"Имей в виду, что это нужно сохранить и передать дальше".

Но судьба, казалось, решила испытать их на прочность еще сильнее. Вскоре после этого заболел Николай Иванович.
^{Слева: семья Кондратьевых. Челябинск, 1963 год. Справа: Николай Иванович Кондратьев, начало 1990-х годов}

- Он отдал все силы, сражаясь за мамину жизнь, - со слезами на глазах вспоминает Наталья. - Его болезнь развивалась стремительно, не оставляя шансов. 4 августа 2001 года его не стало. А мама ушла 4 января 2003-го. Четверка - их магическое число. 4 июня 1956-го они поженились. Папа родился 4 декабря 1925-го, хотя в паспорте значится четырнадцатое число.

Даже спустя годы Наталья продолжала чувствовать себя сиротой. Но жизнь приготовила для нее еще одно, совсем уж немыслимое испытание: скончался ее единственный сын Ярослав. Редчайшее, неизлечимое онкологическое заболевание…

Наталья с гордостью рассказывает о своих внучках, четырнадцатилетней Еве и девятилетней Милане. Несмотря на то что девочки теперь носят другую фамилию, их связывает с бабушкой нечто гораздо более ценное - предметы, принадлежавшие их прадеду Николаю Ивановичу. Это и "коричневый квадрат", и палитра с кистью, которая была с ним в венгерском госпитале, и полевая сумка.

- Все эти реликвии когда-нибудь достанутся моим внучкам, - с уверенностью заявляет Наталья. - Я уже давно им все это показала и рассказала.
^{Фронтовой планшет отца}

- И как дети отреагировали? - не удержалась я от вопроса.

- Они замерли, глаза их широко раскрылись. С трепетом взяли эти предметы в руки, стали рассматривать. После этого их отношение ко мне стало каким-то особенным, почтительным, - делится Наталья. - Встречаясь со старшей Евой, я раз за разом повторяю: "Имей в виду, что это нужно сохранить и передать дальше". Она прекрасно это понимает и, я уверена, справится с такой задачей.

Смерть сына Ярослава оставила глубокий след. Но постепенно жизнь берет свое. Она стала посещать уроки органной игры и даже научилась улыбаться, вновь замечая красоту окружающего мира.

- Это все благодаря папе, - говорит она и теперь уже с легкой улыбкой достает из футляра тот самый "коричневый квадрат". Семейная реликвия стала для нее источником сил, ее личным эликсиром жизни.

| Юлия АНДРЕЕВА, журнал "Беларуская думка". Фото Александра ГОРБАША, из семейного архива Натальи КОНДРАТЬЕВОЙ, а также из открытых источников.

Читайте также:
Гениальный пилот и разведчик: почему имя Ивана Козича на долгое время "пропало из виду"?
Внук приколол записку "Баба Стефа - кинозвезда". Про такую Станюту вы и не слышали
Дневник инженер-лейтенанта: о чем говорят фронтовые реликвии семьи Аврутиных из Минска?